Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
19:25 

Фик

Пинья Колада
"За пределами знания о злодеянии и добродетели есть поле. Я жду тебя там." Джалаладдин Руми, XIII век
"Из первой экспедиции" (на фикбуке)

О том как тринадцатый командор и второй сильнейший пережили свою первую вылазку.

Не бечено, мой обычный оос, мат, немного насилия, джен

Крика не осталось, как не осталось и острых лезвий в обоих кейсах. Осталась боль за грудиной, тянущая влево, острое отчаяние, страх и бесконечные слезы. Майк едва сжимал поводья слабыми пальцами, доверив коню самому шагать знакомой мостовой, тот, спокойный и ласковый жеребец, всегда благодаривший наездника за яблоко или сухарь тычками в плечо красивой мордой, устало перебирал копытами по брусчатке. Майк не мог его вести, Майк плакал. Командир тронул его плечо и приказал слезать, Майк спрыгнул, отдал кому-то коня, как-то попал в казарму, как-то разделся, как-то вымылся, слезы заливали его лицо, и вряд ли он смог бы ответить, додумайся кто-то спросить, давно ли он плачет, от чего, быть может он плакал всю жизнь, потому и ус­пел привыкнуть. Что ж, очень может быть.

Майку Захариусу было семнадцать. Майк Захариус чудом вернулся живым из своей первой вылазки.

Вечером, когда ночь опустилась и скрыла штаб, и казармы, яркий костер на каменной площадке, окопанной неглубоким рвом, отвоевал часть её владений и рвался в небо с шипением и треском, влизываясь оранжевыми языками во мглу. Командир склонил­ся, заглянул Майку в лицо, потом уселся рядом, прямо на не остывшую ещё землю, отвинтил крышку походной фляги и сунул Майку в руки:

— Помяни. — Продолжил через паузу, когда у Майка в груди разлилось горячее, и кто-то с другой стороны костра перестал вопить, то ли заткнули, то ли увели: — Ты хо­рошо показал себя, парень. Хорошо. Да ты пей, пей.

Командиру было двадцать три, и первой осознанной мыслью Майка с того момента, как его конь шагнул сегодня под арку ворот было, что, может, он сам перестанет пла­кать к своим двадцати трем.

Большинство новобранцев добрели до коек пьяными, кто-то не добрел вообще и так и валялся, кто в столовой, кто у погребального костра, их притащили старшие солдаты, без мата, без нареканий, к чему? Майк не был пьян, но и не был трезв. Во всяком случае, как лезли к нему в койку, он слышал.

— Майк… — сказал Эрвин.

— Нахуй? — спросил Майк.

— Что? — от Эрвина несло недешевым, и не спиртом, а коньяком. Уже не пьет что по­пало, уже завел знакомства.

— Нахуй ты меня сюда притащил, чертов ты ублюдок, Эрвин Смит? Нахуй?!

Должно быть, Эрвин ушибся, свалившись и протерев задницей метр деревянного по­ла, когда Майк пнул его в грудь слабым кулаком. После встал, отряхнулся и, ни сло­ва более не сказав, ушел к следующей в ряду койке, своей. Майк же завернулся в одеяло с головой, тонкое казенное одеяло, ничуть не греющее, и бормотал сквозь слезы: Нахуй? Нахуй? Нахуй?


Распределение случилось за три месяца до предполагаемой экспедиции. Просматри­вая дела новобранцев, командир особо отметил этих двоих, согласно характеристи­кам к обоим стоило приглядеться, и он приглядывался, через месяц пришел к вы­воду, что из обоих выйдет слепить стоящих солдат, если их не сожрут в первой же вы­лазке, и оба его надежды оправдали. Эрвин об этом знал, как знал, что в следующую экспедицию пойдет уже сержантом, один как раз не вернулся, вот и свободное место. Майк об этом не знал и знать не хотел. Какая разница какие носить нашивки, если он снова выйдет Туда? Если снова увидит Там то, что увидел, то, от чего ревел не перес­тавая два дня, то, из-за чего его тошнит теперь и от еды, и от Эрвина Смита.

Нахуй он сюда пришел?

Почему он не думал об этом все три месяца до вылазки? Почему ещё верил этому го­лубоглазому и чистенькому, как ангел, ублюдку, который навешал про важность и бу­дущее не их самих, а всех на свете, а сам затащил Майка в Ад? Так пошел он теперь к черту — такой же чистенький и умытый, как прежде, когда у Майка с лица не смы­вались сгустки крови и мозгов той девчонки, что дослужилась уже до лейтенанта и бросилась на семиметрового, чтобы его, новобранца Майка Захариуса, спасти. И пе­ред внутренним взором его, стоило лишь прикрыть на минуту глаза, проносился тот миг, когда титан сомкнул пальцы вокруг голенища её сапога и стиснул зубы с доволь­ством и радостью. Миг, когда лицо её, в целом красивое, если бы не родимое пятно во всю щеку, сломалось и плющилось, а ошметки того, что было за ним, полетели Майку в лицо.

Он спорить был готов, что и Смит видел это. Быть может не лейтенанта и не других, кого видел Майк, но кого-то же видел, чью-то же смерть запечатлели его чистые го­лубые глаза?! Да быть такого не может, чтоб нет!

Первые два дня Майку наливал командир и всё повторял: ты молодец, из тебя от­личный боец выйдет, перетерпи. На третий день наказал приходить в себя. Майк кив­нул тогда и пошел за конюшню, туда, где собирались с папиросами, чтоб не дымить на глазах у начальства, и быстро нашел себе компанию. Из компании его погнали че­рез неделю со словами, что меру всё же следует знать. Не в том дело, что Майк де­боширил, нет, он и не пьянел-то толком, а в том, что просто хватит и всё. Тогда он на­шел кого-то ещё, потом стал отлучаться в город и слонялся там от кабака к кабаку, пока не осталось в карманах ни единой монеты. Тогда занял. Дни проходили за при­вычной службой, вечера — в тумане.

Командир однажды подозвал его к себе и сказал:

— Знал бы, что так покатишься, и в первый вечер не пожалел бы. Чтобы никаких отлу­чек до самой экспедиции. Ясно?

Майк прижал кулак груди и гаркнул: "Есть!" А вечером напился вдрызг.


Кровь текла по подбородку, когда Майк глотал воздух ртом. Удар, потом ещё один. В челюсть, в нос, в ухо, четко и выверено. Из носа хлестало на одежду. Эрвин от­ряхнул от крови занемевший кулак и ударил прицельно чуть ниже ребер, а потом точ­но в желудок. Майк упал на колени и выблевал скудный, едва проглоченный ужин, и дешевое вино. Хотел было подняться, опять упал, опять выблевал.

— Мудак, — прохрипел он, сквозь позывы.

— Пусть, — сказал Эрвин.

Ноги дрожали, и дрожали пальцы, которыми Майк цеплялся за каменную стену смот­ровой башни. Он качнулся под напором, когда испачканные кровью руки схватили за воротник и тряхнули так, что в глазах помутилось.

— Говори, — голос, холодный и ровный, трещал, как трещит тонкий лед, когда некто неосмотрительный и тяжелый ставит на него ногу. — Говори, какого черта ты тво­ришь? Нахуя ты сюда за мной поперся? Спиться после первого же раза? В полиции у тебя на это была бы вся жизнь. Так нахуя, Майк, нахуя?!

Майк то ли хотел оттолкнуть эти руки, то ли удержаться за них.

— Меня спрашиваешь. Меня? Потому что я человек, а ты, сука, кто? Кто ты, блядь, раз тебе нихуя не страшно?

В мареве теплого вечера тело Эрвина показалось Майку прохладным, он помедлил и всё же опустил руку на эрвиново плечо. В груди такого же, как и он сам, семнадца­тилетнего мальчишки, лихорадочно стучало сердце.

— Мне страшно, Майк. Мне страшно. Я месяц не сплю.

Чувствуя, как дрожат от рыданий крепкие лопатки, Майк прижал Эрвина сильней.



@темы: Фанфики, Майк, Shingeki no Kyojin

URL
   

Просто так

главная